Главная » Общество » Елена Бертолло: "Меня коробят плохо сделанные вещи"

Елена Бертолло: «Меня коробят плохо сделанные вещи»

Одной из лучших выставок прошлого года стал небольшой проект Елены Бертолло «Письма о долгой зиме» в галерее Chernoff, открывшийся в конце декабря. Лиричные и остроумные работы с неожиданными названиями запоминаются с первого взгляда, выделяясь на фоне новосибирской живописи. С ЕЛЕНОЙ БЕРТОЛЛО о современном искусстве беседует корреспондент «КС» СЕРГЕЙ САМОЙЛЕНКО.

Фото Михаила ПЕРИКОВА

— Я видел несколько ваших выставок, и меня удивляет их непохожесть. Но работы, представленные на двух последних выставках — «Так просто» и «Письма о долгой зиме», — ближе к абстрактному искусству.

— Мои выставки действительно все разные, хотя по пластическому языку можно понять, что они все — одного автора. Но сами работы совсем разные, разные материалы использованы. Вы говорите про абстракцию, но никто из тех художников, кто занимается у нас абстракцией, не считает меня в чистом виде художником абстрактного направления. И я сама не могу себя к нему причислить.

Если художнику есть что сказать, то он найдет возможность это сделать как можно выразительнее. И не будет привязываться к какой-то одной своей находке, не будет стараться изображать только так, не будет бояться расстаться с этой своей находкой. Мне кажется, каждый художник должен спокойно расставаться с тем, что он уже нашел. Я одной новосибирской художнице, работающей долгие годы в реалистической манере, изложила как-то свои мысли по поводу искусства, так она пришла в ужас: как это — искать что-то новое? И не боюсь ли я, что это новое найдет кто-то еще? Она воспринимает поиск нового так: найти и уцепиться, охраняя, чтобы больше никому не досталось.

Невозможно про разные вещи говорить одним и тем же языком. Иногда хочется крикнуть, иногда прошептать, а иногда подвести человека вплотную и буквально носом поводить его по работе. Если абстрактный язык подходит для того, что я хочу сказать, — доминанта будет за этим способом изображения. А понадобится что-то другое — буду говорить другим языком. Единственное, что могу сказать: фигуративная живопись — это точно не мое. Я не чувствую в этом силы, что ли… То есть мне кажется, что сильно сказать этим языком уже невозможно, настолько хорошо он разработан, на разные лады разложен — очень сложно добраться до человеческого сердца, говоря таким языком.

— Вы можете выделить какие-то доминанты, векторы развития изобразительного искусства?

— Мне кажется, что происходит смешение. Грани стираются. Допустим, традиционно приняты в изобразительном искусстве очень четкие границы: ты — график, ты занимаешься декоративно-прикладным искусством, ты — живописец. Вот и сиди там… Но грани стираются, и все допустимо для выражения идеи, и это становится важнее, чем демонстрация своего мастерства. Хотя я в отличие от многих современных художников считаю мастерство важным. Меня коробят плохо сделанные вещи, хоть какую ты идею подведи.

— Ваши вещи стремятся все к большей простоте, вы отказываетесь от излишеств, используете, что называется, минус-прием.

— А в этом, видимо, проявляется стремление к остроте. И простота, наверное, неизбежное следствие этого стремления. Если ты хочешь точно донести мысль, ты же не будешь рассказывать всю предысторию, а ограничишься кратким изложением, может быть, тезисами. А обилие подробностей — это не мое.

— Но у вас при этом минимализме все очень обогащено вербальностью — это переводит изображение в другой план. Если бы работы назывались просто, типа «Композиция N 1» и так далее, они производили бы совсем другое впечатление, нежели с такими названиями, как «Мартини со снегом».

— Названия как раз заманивают зрителя. Ты прочитал под работой «Композиция», скользнул взглядом и пошел дальше. А если человек видит название, есть вероятность, что он поднимет голову, войдет в работу и прогуляется там. Хотя названием можно просто убить работу, сравнять с землей, уничтожить все, что там сделано внутри, а можно, наоборот, ее вытащить просто из ничего. Бывает, название уже готово раньше, чем работа сделана, бывает, что потом приходит. Во всяком случае атмосфера у меня всегда бывает готова прежде, чем я начинаю работать. Я всегда знаю, для чего делаю работу.

— Во многих ваших работах много иронии и юмора. Не боитесь, что этот юмор очень тонок, и это сильно сужает круг зрителей?

— Тут я ничего не могу поделать, я обращаюсь к человеку, похожему на меня. И поймет меня тот, кто поймет. Мне хотелось бы, конечно, чтобы моего зрителя, похожего на меня саму, было побольше. Но если все меня начнут любить, это страшновато. Я так даже свои работы проверяю. Если я сделала что-то такое, чему все вдруг начали радоваться, то я начинаю подозревать, что я сделала как раз что-то не то.

— Многие их тех, кто рисует красивые коммерческие работы, как раз и хотят нравится. Прежде всего потому, что живут они с продаж своих работ.

— Естественно, такова жизнь. Но многие художники носят внутри то, что они не могут высказать в тех работах, что делают, — поджимает время, то да се. И многие мне говорят: «Работай, пока ты имеешь такую возможность». Другие искренне уверены в том, что они — состоявшиеся художники, и им есть что сказать именно таким способом. Некоторые искренне не понимают, зачем я делаю вещи, которые не будут сразу покупать. Большинство хочет, чтобы их любили и покупали. Разумеется, моя позиция не подходит для всех. Да и странно представить, чтобы все были похожими на меня.

Сергей САМОЙЛЕНКО


Comments are closed.

Так же в номере