Главная » Стиль жизни » Светлана Кармалита: «Быть богом невозможно»

Светлана Кармалита: «Быть богом невозможно»

Светлана Кармалита: «Быть богом невозможно»

Выход на российские экраны фильма Алексея Германа «Трудно быть богом» стал знаковым событием. Картина вызывает жаркие споры: не так просто безоговорочно принять это сложное, бескомпромиссно честное, жесткое и одновременно поэтичное кино. Ясно одно: смотреть его необходимо.

Мировая кинематографическая общественность сделала свой выбор еще в ноябре прошлого года: директор Римского кинофестиваля Марко Мюллер отметил работу Алексея Германа призом «Золотой Марк Аврелий» за вклад в киноискусство. Престижная награда впервые была вручена посмертно — видимо, судьба этого фильма не терпит банальных финалов.

СВЕТЛАНА КАРМАЛИТА, супруга и соавтор Алексея Германа лично приехала в Новосибирск, чтобы встретиться со зрителями кинотеатра «Победа» на предпремьерном показе 25 февраля. О работе над фильмом она рассказала корреспонденту «КС» АННЕ ОГОРОДНИКОВОЙ.

— Светлана Игоревна, вы считаете фильм экранизацией повести Стругацких или самостоятельным произведением?

— Впервые замысел этого фильма возник у Алексея Германа еще в 1968 году, и это, конечно, была экранизация. Сценарий писали Алеша и братья Стругацкие, и это была фантастическая история, в финале которой ученые со счастливой Земли садились в космолет, чтобы лететь изучать другие цивилизации. После ввода советских танков в Чехословакию в августе 1968 года съемки фильма о том, как исправлять чужую историю и цивилизацию, стали невозможны. Когда мы вернулись к этому сюжету в начале XXI века, цензурные соображения были уже не важны. Стало понятно, что никакой идиллии, свободы и братства на Земле нет. Так что мы с Лешей писали новый сценарий о том, что такое цивилизация, какими путями она идет и что происходит с историческим развитием Земли.

— Съемки заняли около 14 лет и потребовали значительных ресурсов. Кто финансировал создание фильма?

— Я не скажу вам, сколько стоит картина, потому что не знаю этого. Не скажу, кто давал деньги на картину, потому что имен этих людей я тоже не знаю. Я никогда этим не интересовалась. Продюсер Виктор Михайлович Извеков был директором картины еще на съемках фильма «Мой друг Иван Лапшин», за годы приятельские отношения переросли в дружбу. Это редкостный человек, который окончил ВГИК и навсегда сохранил любовь к кино. Второй продюсер Рушан Насибулин за время работы на картине стал нам близким другом. Всегда важен человек, с которым ты разговариваешь на одном языке. Они вели переговоры с людьми, которые финансировали создание фильма. Сначала Леша был искренно уверено, что снимет фильм за два года, потом — что за три. На пятый год наши друзья сказали: «Ну что же, где три, там и пять, потерпим». Когда картина не была закончена и через пять лет, они сказали: «Ребята, давайте поработаем на искусство, что ли». В итоге «Трудно быть богом» — картина, в которой не было перебоев с деньгами. При этом там не было ни копейки государственных денег.

— Легко ли было всем участникам удержаться в картине на столь долгое время?

— Съемочная группа по большей части состояла из людей, которые работали с Алексеем Германом на нескольких картинах, и большинство из них уже привыкло к такому стилю работы. И все-таки я понимаю, как трудно Леониду Исааковичу Ярмольнику далось первое время. Представьте себе, он приезжает в Чехию, ходит в костюме, скачет на лошади, но не снимается. Это было непривычно и непонятно — а что я здесь делаю, собственно говоря? Леша заставлял его вживаться в это время, в этот мир, в этот костюм. Румата привыкал видеть этих своих рабов, общаться с ними. Съемки в Чехии растянулись на две летних экспедиции, потому что условия съемок и подготовка были совершенно невероятные: прежде чем завезти грузовиками всю ту грязь, которую мы видим на экране, территория замков тщательно укрывалась несколькими слоями защитных материалов. К определенному сроку мы должны были освободить территорию и навести полный порядок.

— Перфекционизм Германа на съемочной площадке стал легендой. Расскажите, пожалуйста, как создавалось пространство фильма.

— Мы всегда работали вместе, поэтому я могу рассказать, как это происходило. Во-первых, кроме сцен в чешских замках, вся картина снималась на «Ленфильме». Каждая декорация, каждый костюм и предмет интерьера шел в работу только после Алешиной подписи. Если бы сегодня мне вдруг пришлось перенестись в жилище Руматы, я могла бы жить там как в своем доме: я знаю, где что лежит, где можно есть и мыться. Картина арканарской жизни сначала полностью создавалась в голове, потом воссоздавалась наяву. Затем начинались репетиции в костюмах и гриме, причем не только с людьми, которые появятся на экране, но и с теми рабами, что шумят и смеются на кухне. Только после этого начиналась работа с главными героями. Наконец, когда все было готово, наступал тот момент, когда Леша должен был сказать слово «камера». Но он его не произносил. День, два, три, четыре, а он все не снимал. Понять, что происходит в его голове, было невозможно, но к этому пришлось привыкнуть. Потом он неожиданно принимал решение, и начинались съемки. Например, первый длинный проход с белыми розами возник, когда Леша вдруг просто велел: «Быстро на базар покупать белые розы». Так же неожиданно возник эпизод, в котором Румата читает стихи Пастернака. Был снят и другой вариант, в котором звучал монолог Гамлета, но Пастернак здесь оказался лучше.

— Может быть, в чем-то можно было пойти на компромисс. Насколько легко или сложно принималось решение о том, чтобы снимать фильм именно так?

— Решение это не принималось. Длительность работы была обусловлена особенностями творческого процесса и тщательностью воплощения. Процесс был очень сложный, это же видно по картине, и результат требует усилия от зрителей. Но, с другой стороны, что делать художнику? Думать «а что, если я сделаю попроще?». Это невозможно, потому что если у режиссера внутри есть этот экранный мир, он не может себя искусственно ограничить. А вторую половину Леша уже болел, поэтому мы прерывались на болезни, на больницы, потом выходили из больницы и продолжали снимать. На счастье, наши друзья-продюсеры это понимали.

— Как изменился фильм за годы создания, что с ним произошло?

— Мне кажется, что моментом, перевернувшим все в нашем восприятии, стал новый финал. Когда мы поняли, что Румата не может уехать из Арканара, что он должен остаться. После этого мы не переделывали весь сценарий, просто Леша принимал какие-то решения уже во время съемок. Эти решения имели вроде бы локальный характер: он просто что-то менял внутри, и сцена сама менялась. Уже от этого финала Леша стал обустраивать жизнь Руматы на этой планете, поскольку все основные предпосылки были понятны. Черный орден ведь должен прийти. В этом, собственно говоря, и смысл рассказа. Конечно, если сейчас взять и записать текст фильма «Трудно быть богом» с экрана, то это будет другой сценарий, потому что во время работы мы стали обращать внимание на другие вещи. Те оголенные идеи, на которых изначально строился будущий фильм, трансформировались в сознании режиссера.

— И все-таки почему ваш Румата отказался вернуться на Землю?

— В картине Румата живет в Арканаре уже 20 лет. За это время у него получилась семья: его друзья и его рабы, которые его не очень-то и боятся. Он вжился в этот мир. И может быть, именно поэтому он пропустил самое главное, что должен был понять историк и специалист с Земли. Он пропустил нашествие Черного ордена. Помните, увидев их в ворот, он говорит о том, что Орден уже давно зрел и загнивал, надо было туда кого-нибудь послать. Но он упустил этот момент. Он ошибся, и ошибся потому, что стал жить этой жизнью. Сегодня, завтра, послезавтра. Ну, этого ремесленника спасу. Ну, придет эта женщина, которую он явно не любит, но неизвестно, как развивались бы их отношения, ведь они становятся все ближе и ближе. Он уже не может их всех оставить, тем более после того, как вверг их в беду. Когда мы писали сценарий и дошли до финала, рука не поднималась написать, что Румата улетел отсюда, бросил всех. Потому что тогда он получался предателем и негодяем, а писать про предателя и негодяя нам не хотелось.

— Зрителю фильма все время что-то мешает: посторонние звуки, персонажи, на переднем плане все время что-то болтается… Это тоже часть метода?

— Еще начиная с «Проверки на дорогах» Леша был уверен, что экран должен передавать запахи, но тогда было непонятно, как это сделать. Например, в начале «Лапшина» сидит компания, празднует день рождения, идут беседы на мужские темы. И вдруг проходит человек и говорит: «Томаты-ароматы». Сказал, и ушел, а эта фраза повисла, она звучит громче других. Вроде бы ничего не обозначает, но за окном зима, пурга, топится печка, и томаты тогда зимой не продавались. Эта летняя фраза рождает диссонанс, попадает прямо в подсознание, распахивает путь в воспоминания о лете. Или в «Хрусталев, машину!» звучит такая фраза: «Адашова, она у нас в театре играла». Кто сопоставит, что Адашова — это героиня более раннего фильма «Мой друг Иван Лапшин», что в двух фильмах играет одна и та же Нина Русланова, просто вышедшая замуж за военного врача и переехавшая в другой фильм? Но от этого ее характер неудачницы, которую не слишком уважает муж и на которую кричит домработница, становится более понятным. В фильме «Трудно быть богом» на кухне висят и коптятся колбасы, и они плохо пахнут. Многие реплики в картине напрямую не связаны с тем, что происходит на экране. Многие важные фразы звучат неявно, в проброс. Кто услышит, тот услышит.

— Получается, что кино Германа — это очень личное высказывание и очень личное взаимодействие со зрителем?

— Произойдет ли оно? Не знаю. На Западе мне приходится очень многое объяснять, чтобы опровергнуть некоторую узость подхода и сказать: «Вспомните свою историю. Господа, вы, к моему большому сожалению, очень плохо учились в школе. Читали мало книжек или читали плохие книжки. Если вы считаете, что эта картина имеет отношение к истории России и Советского Союза, значит, вы ничего не знаете об истории Европы X–XI веков, войнах, инквизиции, художников и ученых того времени. Вы почитайте сначала и поймете, что это вообще имеет отношение к цивилизации». Героям картины, которые дожили до ее второй половины, уже есть что терять, потому что на смену их ужасной жизни приходит нечто еще более страшное. Я всегда напоминаю о том, во что превратился мир, Европа, люди всего за годы, когда у власти был Гитлер. Всего за 12 лет — это ничтожно мало даже в масштабах одной человеческой жизни.

— О чем вы говорите с отечественным зрителем?

— Нашим зрителям тоже приходится напомнить об истории и говорить, что это не кино в обычном понимании. Представление о том, каким должно быть кино, устоялось в зрительском сознании, нас еще в школе учили тому, что в художественном произведении должны быть завязка, кульминация и развязка. А когда завязка длится полтора часа, и кто-то не выдерживает и хочет уйти, я готова понять этих людей. Но тем, кто высидит эти полтора часа, будет понятно и все остальное. Кстати, фильм «Хрусталев, машину!» сначала тоже считали слишком сложным, а сейчас он считается очень понятным. Когда-то и про «Лапшина» говорили, что ничего не понятно. Зачем какие-то градусники показаны, какие-то томаты-ароматы, причем здесь все это? А при том, что это и есть составляющие искусства кино. Искусство должно быть многообразным, индивидуальным, должно быть обращено к определенному человеку. Искусство и культура — разные вещи. Культура — это массовое явление, а искусство — это одиночки. Говорить сегодня что-то определенное о российском зрителе сложно. Неизвестно, какой будет эта встреча.

— Некоторые моменты тем не менее звучат удивительно актуально. Например, фраза о нереализованном Возрождении, которое оказалось лишь проблеском перед наступлением реакции.

— Но дальше есть еще одна фраза о том, что Возрождение — одна из самых сложных эпох. Все это есть на экране: есть архитектура, росписи, живопись, поэзия. Были ремесла, что тоже является одним из признаков этого периода в истории цивилизации. Но нет музыки. Нет гармонии, и ничего с этим не поделать. Земляне прилетели на эту планету, потому что увидели соответствующие строения. Они думали, что попадут в Возрождение, а прилетели на прямое уничтожение достижений цивилизации. И застряли. Меня, например, недавно спрашивали, какое отношение Майдан имеет к фильму. Отвечаю: никакого. Или «не имели ли мы в виду Путина». Отвечаю: Алексей Герман не имел в виду ни Путина, ни майдан.

— Тема кризиса актуальна для всей западной цивилизации, в чем вы видите выход?

— Понимаете, мы как-то слишком много думаем о том, есть ли свет в конце тоннеля. Мне, например, этот свет совершенно не интересен. Меня интересует тоннель, в котором мы живем, и время, в котором я нахожусь. Картина об этом: тогда тоже любили, рожали детей, писали стихи и рисовали картины, просто в других бытовых условиях. Вспомните, что случилось, когда Румата взял меч? Это была месть, чувство не менее страстное, чем любовь.

— Вам важны человеческие страсти?

— Да, в ту секунду жизни, которую проживает человек. Мне кажется, что часто люди живут, не думая о том, что практически каждую минуту они принимают решения. Если собрать в кулак важные решения, принятые за всю жизнь, то окажется, что именно они эту жизнь и определяют.

— Считается, что наша страна сейчас находится в поиске национальной идеи. Как вы считаете, идеология нужна искусству?

— Ну, если кому-то это так интересно, пусть ищут. Но сначала надо создать обществу возможность накормить себя своим же трудом. Сначала хлеб, потом зрелища. Очевидно, какая-то этически-нравственная цензура должны быть, но ни в коем случае не идеологическая. Военная тема, например, требует того, чтобы разобраться в ней толком. Когда мы этим занимались, мы месяцами сидели в архивах, в том числе закрытых. Война вообще — это просто время и место, где люди убивают друг друга, больше ничего общего во всех войнах человечества нет. Но каждая конкретная война распадается на множество кусочков. Поэтому я не совсем могу понять, как под общую идеологию можно подогнать искусство. Например, в эту идеологическую структуру входит патриотизм как неотъемлемая обязанность. Но кто может объяснить, что такое патриотизм? Почему человек, который всю жизнь кричит «ура» и голосует вместе с властью, больший патриот, чем тот, кто платит жизнью за спасение другого человека, кто не находит в себе силы предать или пытается понять происходящее? Поэтому пусть вырабатывают идеологию, лишь бы нам не навязывали. Пусть пишут статьи с объяснениями, как надо любить родину, если кто-то считает, что может любить ее больше. Я, например, считаю, что больше, чем я, любить родину трудно, но это совершенно не значит, что я считаю ее идеальной. Любовь совершенно не останавливает меня от того, чтобы сказать, что Ленин и Сталин были убийцами, и это подтверждено документально. Но это совершенно не значит, что я не патриотка.

— Герман действительно в каждом фильме хотел выйти на совершенно новый уровень?

— Когда мы начинали «Хрусталев, машину!», я думала: «А что еще можно после «Лапшина»? Кажется, все уже сделано, метод понятен, уже все понятно». После «Хрусталева» я думала то же самое про «Трудно быть богом». В самом деле, что еще он может почувствовать и придумать, чтобы сделать следующий шаг в искусстве кино? Но он сделал. Поэтому я не знаю, что бы он придумал — но придумал бы, я в этом убеждена.



Comments are closed.

Так же в номере